Ингушский синдром

Когда самолет взлетел и земля Ингушетии осталась далеко внизу, было трудно сдержать слезы. Всякий, кто однажды побывал на этой благословенной земле, в удивительной стране под названием Ингушетия, почему-то очень хочет туда вернуться. Не знаю, какой мистической силой притяжения обладает эта самая маленькая из российских республик, но привязывает она к себе навсегда. Именно это я и называю «ингушским синдромом». Потом еще хуже, потому что она начинает сниться — вместе со своими горами, равнинами, самыми красивыми женщинами и самыми мудрыми стариками. И не отпускает, не дает забыть, будто ты навеки прикован цепями где-то в горах Джейраха…

Что я знала об Ингушетии, собираясь туда? Да почти ничего: самая маленькая республика, 480 тысяч населения, ближайшая соседка Чечни, приютившая чеченских беженцев, президента республики зовут Мурат Зязиков, 6 апреля на него было совершено покушение. Вот, наверное, и все. Стандартный минимальный набор знаний человека, никогда прежде не бывавшего там. Ах да, еще я помнила, что два года назад в горах произошло сильное наводнение, смывшее с лица земли село Ольгетти. Туда я первым делом и поехала.

Джейрахский район находится высоко в горах — более 2 тыс. метров над уровнем моря. Фактически это — анклав, зажатый между Северной Осетией и Грузией. Проехать туда можно лишь через Осетию. Вернее, есть и другая дорога, по территории Ингушетии, но очень долгая (126 километров) и опасная. Во время осетино-ингушского конфликта 1992 года по этой дороге шли беженцы. Некоторые срывались в пропасть и оставались в джейрахских горах навечно. Может, еще и поэтому горцы отличаются от жителей равнины — они даже географически ближе к трагедиям и тайнам, которые хранятся в горах Кавказа.

Наводнение в Джейрахском районе произошло в июне 2002 года, почти сразу после избрания президентом Ингушетии Мурата Зязикова. Кажется, будто сами горы решили испытать его на прочность. Горы не терпят слюнтяев. Жить там могут только сильные люди. В Ольгетти выжили все. Хотя от села не осталось ничего, кроме горьких воспоминаний и страха за будущее.

Это был тот самый кризис, когда жители Джейрахского района были готовы уйти на равнину. (Там вообще не говорят «уехать в Назрань» или «уехать в Малгобек», там говорят «уйти на равнину», ведь все, что не горы, — это всего лишь равнина. И неважно, как она называется.) Когда к ним приехал Мурат Зязиков, ему сказали: «Мы здесь жить не будем. До нас никому нет дела». Это было отчаяние, потому что для ингушей горы — не просто стихия, или символ, или часть территории. Горы для них — жизнь, философия, мораль. И не было ничего удивительного в том, что через день после покушения Зязиков поехал в Джейрах. Его отговаривали, но он все равно поехал. Это генетическая потребность, объяснить которую невозможно. Она просто есть в крови у каждого ингуша. Старейший из ингушских жрецов говорил: «Сохраним горы — будет у нас и равнина». Но после наводнения главное было — сохранить жизнь.

«Один старик сидел с дощечкой, завернутой в тюль, — вспоминал Мурат Зязиков. — Это все, что осталось от хозяйства. У второго не было совсем ничего. Хорошо, при ингушском малоземелье я вам дам земли. Ну а что дальше? А как же память предков?.. Я обращался к их исторической и генетической памяти. Я сказал, что в течение трех месяцев отстрою дома. Я еще не знал, как это сделаю, но был в этом уверен».

Люди остались в горах. За три месяца им выстроили дома — европейские коттеджи со всеми удобствами. Притом что раньше они жили в глиняных домиках без света, газа, воды. А горы затихли. Им больше нечего было возразить. Учительница из Ольгетти Залина рассказывала, как когда-то в детстве влюбилась в Джейрах по картинке в настенном календаре. Она жила в Назрани, в столице. Но вышла замуж за горца и оказалась там, внутри картинки из календаря. Ее мама, в ужасе от того, что дочь оказалась высоко в горах, отрезанная, казалось, от цивилизации, говорила: «Запомни: наказание каждого человека — в нем самом». Но Залина ни разу не пожалела о том, что уехала с равнины. Однажды по семейным обстоятельствам ей пришлось спуститься вниз на год. На исходе года она стала плохо спать, раздражаться ни с того ни с сего и попросила мужа: давай скорее вернемся в горы. Только здесь она чувствует себя счастливой. Даже робея перед стихией.

Первый, кто встретился мне в Ольгетти, — красивый 90-летний старик Хусейн Эсмурзиев, тамада села. Это у нас тамада — человек, который руководит застольем. Тамада в Ингушетии — это старейшина. В каждом селе выбирают своего тамаду. Он должен быть уважаем всеми, потому что именно ему потом придется выступать арбитром, принимать решения, определять правых и виноватых. Тамада, говорят ингуши, должен быть безгрешным.

Хусейн Эсмурзиев прожил в горах всю жизнь. Кроме тех 13 лет, которые весь ингушский народ провел в ссылке. «Не забуду никогда день высылки, — сказал он. — Солдаты стояли в каждом дворе. Мы делились с ними хлебом и солью. В суровое утро 23 февраля село окружили и нам сказали, что мы враги народа и все выселяемся. Старейшины обратились ко всем: мы не можем ничего сделать против этой силы, придется подчиниться, нам поможет только терпение. И мы пошли. Дорога была тяжелой. Стоило что-то вывесить на холодный ветер — тут же солдаты уносили. Они тоже были голодные. Потом нас привезли в холодные степи. Мороз, неизвестный край… А сколько погибло по дороге! Мы же были раздетые, разутые. А потом, в 1957 году, нам разрешили вернуться. И я решил вернуться в горы».

Старейшины в Ингушетии — это люди, чьи слова сомнению не подвергаются. Если у нас принято не слушать стариков: мол, их время прошло, они уже не ориентируются в ситуации, то на Кавказе все совсем по-другому. Годы приносят только мудрость. И не было случая, чтобы старики рассудили несправедливо.

В станице Орджоникидзевской мне рассказали историю: несколько лет назад местный кузнец-цыган по дороге в Грозный попал в аварию. В его машину въехала другая. Водитель-чеченец сказал: ты виноват, возмещай ущерб. И приехал в станицу за этим самым возмещением. Собрались старейшины и сказали: «Если наш цыган виноват, мы сами соберем деньги и возместим ущерб. Но если виноват ты — больше в нашей станице не появляйся». Разбирались серьезно, схему ДТП рисовали. Пришли к выводу, что цыган из Орджоникидзевской не виноват. На том и распрощались с жаждавшим компенсации — старикам возразить он не мог.

В комиссию по примирению кровников при муфтиате Ингушетии входят именно старейшины. Сейчас их приглашают примирять кровников даже в Чечню. Примирительная комиссия — орган по-своему бюрократический. Все акты примирения протоколируются. В них записывается и количество жертв кровной вражды. Жители села, где происходило примирение, ставят свои подписи как свидетели. Вот цитаты: «Жители села Сагопши Малгобекского района благодарят председателя примирительной комиссии Латырова Сосарко за труд в деле примирения кровников Мержоевых — Холухоевых, Мержоевых — Белхороевых (погибли 8 человек, ранены 2 человека)»; «Жители села Яндаре выражают признательность Латырову Сосарко за примирение кровников пяти тейпов (погибли 7 человек). Сосарко провел огромную работу по примирению. Да поможет ему Аллах!»; «Семья Батажевых (станица Троицкая) выражает свою глубокую признательность Латырову Сосарко за устранение кровной вражды 50-летней давности и примирение нас с кровниками Алиевыми из поселка Дачное».

В Ингушетию возвращаются русские — те, которые уезжали после осетино-ингушского конфликта и во время первой чеченской войны, когда казалось, что еще немного — и взорвется весь Северный Кавказ. Уезжали в принципе недалеко: в Кабардино-Балкарию, Краснодарский край, Ставрополье. Но решили вернуться. Не прижились. Почему-то там русских беженцев из Ингушетии называли «чеченами» и «чучмеками».

Галина Нагорная из станицы Орджоникидзевской уехала в поселок Прохладный, что в Кабардино-Балкарии. Уезжала, поддавшись общему порыву «скоро и здесь будет война, нас всех перестреляют». Недавно она вернулась. Районная администрация купила ей квартиру. И с работой повезло — устроилась в ту самую нотариальную контору, в которой работала до отъезда.

— Нет, ну вы представляете?! — говорила Галина. — Захожу там, в Кабарде, с двумя сыновьями в магазин, а мне вслед шипят: «Чечены понаехали…» Нет, вот сейчас здесь, в Орджоникидзевской, я дома. Родилась здесь, выросла здесь, и чего меня куда-то понесло, ума не приложу. Там, в Кабарде, работы нет, поселок в три улицы, и местные говорят: «Нам самим работать негде, жить негде, вы тут еще понаехали». Так что я не выдержала, плюнула и приехала обратно. На голую кочку, что называется. Это потом мне администрация квартиру купила, а сначала пришлось и у соседей жить, и по съемным хатам, но все равно здесь легче. Родные все. Мы ведь здесь никогда не разбирали, кто ингуш, а кто русский.

— А что же вы замуж вышли все-таки за русского?

— Да когда здесь ингуши появились, я уже замужем была! У нас в классе русские, армяне, цыгане, а ингушей 2–3, может, и было… В общем, мне не досталось, — смеется Галина.

Для возвращения русских действует даже правительственная программа. За последние полтора года вернулись около 40 семей. Но никакое правительство не заменит обычных соседей, которые встречают возвращающиеся семьи не только радостными возгласами, но и помощью. Недавний случай: вернувшейся русской семье ингуши просто отдали дом, который сами же и купили, когда эта семья уезжала. А в той же Орджоникидзевской построили православную церковь. Я спрашивала ингушей, живущих рядом с церковью, не смущает ли их такое соседство. «Что вы, — говорили они, — это же здорово. Мы дружим, они нас на Пасху в гости приглашают, а мы их на свои праздники». Радима Асканова, живущая рядом с церковью, — из очень строгой мусульманской семьи. Ее отец был муллой. Она сказала: «Папа учил меня: настоящая гармония — это тогда, когда вокруг тебя мечеть, синагога, русская церковь, буддистский храм, а ты посерединке…»

Никто не скажет, что жителям Ингушетии живется легко. Если регистрируемая безработица составляет 14%, то реальная — 65–70%. Работу найти очень трудно. К счастью, в последнее время республикой заинтересовались инвесторы. Ингушский ученый Магомед Сагов, который уехал из республики 40 лет назад, всю жизнь работал в «оборонке», а последние 7 лет живет в Норвегии. Свое последнее изобретение — мультифазные насосы для нефтяной промышленности — он решил просто подарить Ингушетии. Вместе с изобретением он привез в республику норвежских инвесторов. Теперь эти насосы будут производиться в Ингушетии на базе завода электродвигателей малых мощностей в Назрани.

— Эти насосы не имеют аналогов в мире, — сказал премьер-министр Ингушетии Тимур Могушков. — На сегодняшний день самые современные технологии позволяют отбирать максимум 45% нефти. А разработки Магомеда Сагова позволяют отбирать до 80–85%. И внедряться разработка будет только здесь, в республике. А это — тысячи рабочих мест, снижение дотационности, это вообще прорыв будет. Кроме того, норвежцы будут строить большую гидростанцию на реке Асса, это около 80 миллионов евро. Еще британцы будут строить жилье в Магасе. Предварительная сумма контракта — 200–300 миллионов долларов.

— Но почему? Иностранцы даже в Москву боятся вкладывать деньги.

— Со времен Петра никто столиц не строил. Строительство жилья в современной столице — это очень привлекательный проект. И вообще, к самой республике отношение инвесторов в последние год-два поменялось в лучшую сторону. И к 2006 году мы планируем создать 18 тысяч рабочих мест.

Магас в переводе означает «город солнца». Он был построен несколько лет назад фактически на пустом месте. Государственная дума приняла Закон «О присвоении столице Республики Ингушетия наименования Магас» 8 декабря 2000 года. Этот юный город действительно фантастически красив, хотя сейчас большую его часть составляют административные здания. В их архитектуре каким-то невероятным образом восточные и европейские элементы дополняют друг друга безо всяких противоречий. И ничто не нарушает гармонию северокавказской равнины. Наоборот, вселяет надежду на то, что у этой маленькой республики и ее народа с такой трагической историей есть будущее. И все трагедии остались в прошлом. А впереди — ничего, кроме будущего.

Прошла уже неделя после моего возвращения из Ингушетии. Но эта земля по-прежнему не отпускает, и с каждым днем усиливается мой «ингушский синдром» — тоска и жажда возвращения. Неважно, на равнину или в Джейрахские горы. Я пытаюсь придумать повод, чтобы вернуться, но, как назло, ничего не оставила, не забыла. Даже вечно теряемые во всех точках пространства зонтик и расческу — и те на этот раз привезла домой. Ничего, все равно вернусь. Я обязательно что-нибудь придумаю…

Ирина Халип, " Белорусская Деловая Газета "